На моей орбите солнца потухшие...
На моей орбите странники
Ходят вдаль, ковыряя посохом,
Шепелявя слова пространные,
Тишиной поглощенным голосом.

Я остыла тому столетие,
До земли еще свет доносится.
Лет за сто вперед он засветится
Темной ночью, холодной осенью.

И какой-то юнец захлюпанный
Со своею почти невестою
Обо мне скажет что-то глупое,
И наивно подарит свет мой ей.

И орбита моя остывшая,
Где вселенная нарисована,
Будет мчаться, горя над крышами,
Полумертвая, полусонная...

* * *
Постели мне сегодня рядышком,
И прикрой незаметно форточку.
Я хочу быть сегодня ряженой,
Что б за мною смотрел ты в щелочку.

Я хочу быть сегодня девственной,
Ноготком на копье нанизанной,
Что б движенья под слоем плесени
Стали снова легки и чистые.

Постели мне сегодня рядышком,
Головою к окну, ноги – к выходу,
Чтобы сбросить могла наряды я,
И тихонько бесшумно выскользнуть.

Постели мне сегодня простыни,
Накрахмалены, первобрачные.
От последних снегов до осени
Я себя на тебя потрачу в них.

Только стены скрипят и сетуют
На дожди и сквозные трещины.
В этих щелях ветра беседуют,
А дожди – это реки вечные.

Разложи мне постель не в комнате,
А в забытом углу, под лестницей.
В одеялах из пыли помятой
Мое счастье вполне поместится.

* * *
Сентябрь. Женихаются грачи.
Стынет небо.
Мчатся ветры –
Желтых листьев палачи.
Осень – время мокрых красок,
Легких взмахов.
Новых смут.
Старости. И первых классов.
И боязни, что уйдут.
Нежно, кончиками пальцев
Проведет по волосам,
И закружит в нервном вальсе,
И закроет мне глаза.
Как на грани истерии
Искры рвутся от костра,
Я рвану в ее стихию...
И закружит, и завертит
В демоническом кругу,
Где не думают о смерти,
Где не знают “не могу”.
Я забудусь. Я останусь
Среди листьев. Я спасусь
От бездонных океанов
Под одним названьем – Грусть...
Первый снег затушит пламя.
Угли гаснут. Я руками
Загребу в подол золу.
Осень. Пепел. Это память.
Всё пройдет. И я уйду.

* * *
Мир – четыре стены
и глухой потолок.
Из свободы лишь сны,
и в решетке окно,
из которого видно четыре стены.
Душевнобольная
Звенели колокола,
вечерней тугой печалью.
К тебе я тогда пришла
закутавшись черной шалью.
Не знала я как начать,
а правда кусала губы:
мне так надоело лгать
и петь под чужие трубы.
Я думала, так легко
сказать тебе всё как было.
Но я не могла не лгать,
а правду совсем забыла.
А прошлое, как на зло
свои отворило двери,
меня забирая на дно,
и все вспоминая потери.
И я начала говорить,
сбиваясь, отрывисто плача,
что некого больше любить,
что мир был ужасно мрачен.
Как я продавала жизнь
и душу свою грешную.
И Бог мне сказал: “Молись!
Потом с тобой потолкуем”.
В молитвах забыла слова
и очень болели колени,
но скоро пошла молва
о грешном моем поклонении.
Я душу молила мою
вернуться к забытой жизни.
Кричала, что всех люблю,
трепала былые мысли.
Но скоро пришли они,
не ангелы и не черти,
одежды белым-белы,
а души чернее черни.
Сказали, что я не в себе
“Таких развелось их много”.
Не дали псалмы допеть.
Не дали найти дорогу.
Звенели колокола,
к заутреней шли крестьяне
И я оказалась больна.
И все, оказалось, знали.

Спи
Во сне приходит домовой,
он открывает двери, окна,
внезапно станет сыро, мокро,
и в дом задымленной трубой
полезут черти.
Где были стены – темный лес,
а пол покроется болотом.
Огромный шкаф стал страшным гротом,
из тьмы его приходит бес.
И в потолке раскаты грома
с угрозой дикой прозвучат...
Ты скажешь, как это знакомо,
ведь это жизнь,
а для кого-то – ад.

* * *
Не притворяйся,
глупая Ева.
Яблоко кислое
с этого древа.
Яблоко кислое,
змей не кусается,
грех и без этого
наш сотворяется.
Мы и без яблока
знаем любовь,
путь к искуплению
топчется вновь.
Яблоко кислое,
змей не кусается,
грех не искупится,
мы не покаемся.

* * *
Понаставленные кресты.
Тот большой – это твой. И прости,
Что нести тяжело. Я б помог.
Только собственный бы доволок.
И когда будут нас распинать,
Ты другим отпусти грехи.
Им трудней, им же гвозди вбивать,
Ну а нам – только крест нести.
Катя.

4-5