МЕДЯКИ

"Все-таки пришла... Ты мерзнешь своими трещинами под сухими опавшими листьями, скелеты которых я безжалостно ломаю. Тебе зябко без гнилого одеяла, дающего тепло. Все-таки жалко – протянула руку и просишь милостыню у скупых прохожих. А им наплевать на твое существование, – думала маленькая фигурка, поднимавшая вихрь из листьев. А они безжизненно прилипали к земле... – Конечно, для них ты просто дождливая осень. Одинокий дождь бросает град медяков в твою руку. А люди бегут, втянув головы в высокие воротники плащей и курток, пытаясь побыстрее добраться домой, побыстрее спрятаться от тебя”.

Она брела одна. Подняв зонтик над головой, она старалась спрятаться от дождя и ветра, но, наверное, над чем-то задумавшись, не обращала внимание на то, что зонт давно уже сломан и капли падают ей на голову, покрывают тонкой сеточкой плащ, окутывают ее легким туманом.

Девушка была среднего роста, стройная, отличная фигурка угадывалась под серым плащом, туго затянутом поясом на талии. Черные вьющиеся волосы были аккуратно собраны в узел, но ветер то и дело выхватывал какую-то прядь и долго играл с ней.

А она ничего не замечала, лишь изредка быстрым движением поправляла волосы под белый беретик, который оттенял и смуглую кожу лица, и миндалевидные карие глаза с тоненькими изогнутыми бровями.

Что делала она здесь в такую погоду в этих плохо освещенных закоулках большого города? Она и сама этого не знала. Просто бродила... Мысли путались в голове, душа ждала чего-то светлого, радостного, детского. Хотелось праздника. Не большой шумной вечеринки с тортом, чаем и сигаретами, а праздника ощущений, взрыва эмоций, фантазии, чтобы внутри что-то освещало своим теплом и светом всё вокруг.

Хотелось мчаться, как на последний троллейбус, черт знает куда, хотелось смеяться в лицо будням и этому дождю, хотелось спешить жить. А может быть, хотелось просто сбросить с себя скорлупу, охраняющую от повреждения самое сокровенное, это свое второе “я”, и обнажить душу. Хотелось и не хотелось одновременно. Все-таки оставался страх при мысли о том, что не поймут, что сама не в силах отдать это другим, что испачкают чистыми руками самое святое. “Не ребенок справлюсь сама. Чего же ты ищешь, человек? Что никак не можешь найти?” – не раз спрашивала она себя. А на улице просто шел дождь.

Резкий холод вернул ее в чувство – туфли были полны воды, а она никак не могла выбраться из лужи, которая узурпировала пол-улицы. Пора домой. Туда, где всё всегда слишком хорошо, где всё безоблачно, где всё является примером для многих, где просто цинично играют в чувства. Всё ушло. А было ли оно? Память выкрала лоскут детства: отец и мать, взяв ее за руки, идут в гости к бабушке. Все улыбались, отец что-то нежно шептал маме на ухо, а у счастливой маленькой девочки был самый красивый в мире ярко-розовый бант и самые лучшие родители. И вот она уже выросла, ничего не изменилось, вот только бабушки уже нет. Но как-то всё наигранно: и заботы родителей друг о друге, и их шутки, фальшь даже в улыбках утром. Где же их праздник? Но разве праздничные дни должны быть всё время? Пропасть, выработанная привычкой, расширялась...

Она любила бродить в такую погоду, а может, просто не хотелось думать среди всезнающих стен многоэтажных коробок. В памяти всплывали прожитые годы, теплые воспоминания бредили душу. Как-то всё вмиг оборвалось, бешено завертелось и резко остановилось, стало далеким и призрачным. Разлетелись друзья, знакомые, подруги. А какая жизнь у нее в ее двадцать четыре года? Хотелось скупой ласки, поддержки, а порой ничего уже не хотелось. Мимо промчался троллейбус, и она наконец-то заметила, что вышла на центральную улицу и идет по проезжей части.

— Девушка, помоги мне. Умираю с голода, кушать хочу. Помоги мне, да благословит тебя бог. Хоть десять копеечек... Дети дома, жить же как-то надо,

Что-то дергало ее за рукав. Она молча повернулась и рассеяно посмотрела на человека, который тянул ее за рукав. Так же моросил дождь, так же падали листья ладошками вниз.

— Девушка, ну дай хоть что-нибудь, ну хоть 5 копеек, ты слышишь? На остановке под тусклым светом фонаря никого не было, кроме их двоих. “Поздно уже... Где же троллейбус?”, – и девушка закуталась поглубже в вымокший плащ. А потом молча уставилась на прохожего, продолжавшего теребить ее.

— Тебе тоже нужны эти жалкие медяки? Порывшись в кармане, она бросила мелочь в протянутую руку.

— Не у всех они есть... всё же спасибо тебе... человек пытался словить ее руку... Будешь ты жить долго, вот только не найдешь то, что ищешь, а искать будешь всегда, но ты...

— Уходи, не надо. Да отстань же! Не нужна мне твоя благодарность. Глупости это. Почему-то вспомнилась фраза: “Благодарность – свойство собачьей натуры”. Стало как-то не по себе, что можно так подумать о человеке. Она начала присматриваться к незнакомцу, точнее незнакомке. А та, отойдя на несколько шагов, быстро сортировала пальцами копейки. Перед ней стояла женщина лет пятидесяти пяти. Лицо ее было до того обезображено морщинами, что ей пришлось долго вглядываться в нее. Из-под рваной бобровой шапки на нее смотрели жалкие слезливые глаза, потом вырисовывался контур дрожащих губ, обвислых щек. От нее настолько сильно несло перегаром, что девушке пришлось отступить.

Подошел очередной троллейбус. Задняя площадка была едва освещена. В салоне сидело несколько человек. Она молча смотрела на ночной город с его тысячами окошками, на качающуюся походку удалявшейся нищей, на ветер, поднимающий листья и водящий с ними хороводы.

Двери резко распахнулись и ей опять захотелось туда, на улицу. Неоновыми вывесками сияли супермаркеты и витрины магазинов. Она уткнулась лбом в запотевшее стекло старенького киоска звукозаписи. Длинные вереницы правильно расставленных кассет, у каждой своя ячейка, номер, год, название. Странные слова долетели до уставшей души:

“... И всё только сон,
Гарсон номер два...”

Маша.


4-5